Статьи > Перевал Дятлова

Перевал Дятлова

 

Часть первая.11.


11.
Я шла по красивому заснеженному городу. Он снится мне довольно часто: удачный гибрид Свердловска, Екатеринбурга, Ленинграда и Санкт-Петербурга. Шумят, раскачиваясь, будто деревья, тонкие и высокие дома, неподвижны редкие сосны с общипанными верхушками, машины едут скучным и скученным потоком. Одно за другим зажигаются окна, веселый пьяница падает на раскатанной до блеска дорожке. Громко, старательно матерится и встает. Я иду в старой шубе, подняв воротник обеими руками. Совсем стемнело — только снег чуть светится, и видны грязные края сугробов.
Передо мной — старик, он бредет аккуратно, словно боится разбудить в себе болезнь резким движением. Неспешные, правильные шаги, как машина: раз-два, раз-два. Дорожка узехонькая, мне приходится подстраиваться под этот солдатский ритм. Но я куда-то тороплюсь, поэтому вскоре его спина, прикрытая старым шерстяным пальто, в котором, наверное, очень холодно, оказывается прямо перед моим носом, так что я даже могу уловить запах лекарств, летающий рядом.

Он оборачивается, погружает в меня блекло-голубые глаза.
— Эмиль Сергеевич?
— Здравствуй, Анечка, — мы встаем плотно в сугробе (на месте стой, раз-два!).
— Вас же, то есть... вы же... — я совершенно не могу артикулировать.
— Что-что? Ах, ну да, это совершенно неважно! Анечка, я что хотел тебе сказать — ты вот сейчас читаешь документы все подряд, это, конечно, хорошо, но ты найди там у меня такой картонный конвертик — посмотри, что внутри. В первую очередь. И еще, Аня, — у тебя ведь не все бумаги по этому делу! Ира моя никогда аккуратницей не была. И не увидела еще несколько листочков, я их как раз в тот... м-м-м... день смотрел. Ты уж найди их, пожалуйста.

Я кивнула, держась за воротник шубы. Прямо от меня убегала абсолютно свободная дорога, протоптанная в глубоком снегу. Но я никуда больше не спешила. Как тот ямщик.
Утром этот сон благополучно забылся. Я проснулась в замечательном настроении и подумала, что надо бы пойти прогуляться, тем более на улице немного потеплело. Так мне показалось.
Уже на выходе меня тормознул телефонный звонок. Редактор из Москвы. Тот самый, что отказался от моего романа. Нет, в смысле романа со мной он был как раз очень не против, несмотря на лысину; ему не хотелось издавать произведение с "недостаточным эротическим контекстом". Что он имел в виду, мне в общем-то понятно. Блистал при этом глазками и облизывался, что абсолютно укладывалось в искомый им "контекст".
— Здравствуй, деточка, — заговорил редактор, и мне показалось, что я чувствую запашок, как будто мой собеседник не почистил зубы поутру. В Москве как раз было раннее утро, так что редактор звонил из дома. — Ты подумала о том, что мы говорили?
— Да, — сказала я, тоскливо глядя на дверь. Очень хотелось на улицу — проветрить голову. И тело. И шубу.
— Ты переделаешь?
— Может быть, мы созвонимся попозже?

Короткие гудки. Я аккуратно положила телефон на подзарядку. Странно, этот разговор меня совершенно не расстроил, хотя насчет эротического контекста — дело дохлое. Видимо, романа не будет. Никакого. Я вышла вон из опостылевшей за несколько дней квартиры.
Как хорошо было на улице! Тот самый зимний день, что представляют себе эмигранты в далеких Парижах и Нью-Йорках... Морозно, но совсем не холодно, и даже снег скрипит по-деревенски, синеватый, плотный, настоящий. Будто мы и не в городе-миллионере!
Я медленно пошла по своей улице вниз. Улица Декабристов. Странно — насколько сильно прикипаешь к названию, настолько же оно теряет смысл... Когда-то здесь шли декабристы в Сибирь, а теперь, не спеша и с удовольствием, плетусь я, придерживая полы шубы, и параллельно мне течет многорядный поток машин.
Справа парк, я часто тут гуляю. Дорога удобная — спуск с горы. Слева — магазин, а я помню, что когда-то в этом здании работала пивная под названием "Кафе "Восточное", там можно было встретить самых разных замечательных людей. Где они теперь?
Где-где. В Москве. Пусть и не в рифму, зато правда. И чего всех тянет в этот несчастный город?

Я плюнула в урну. У нас в городе очень мало урн. Можно сказать, повезло.

Хорошо идти и думать о всякой ерунде.

Перед перекрестком с Белинского зашла в "Уральскую книгу". Купила себе пару книжек. И потом перебралась на правую сторону — там открывается очень красивый вид на Исеть. Я, правда, смутно представляла себе этот самый вид, но мне помнилось откуда-то, что он красивый.
На старом каменном мосту, глядя на чуть дымящуюся гладкую воду, толстую трубу канализации, которая тянулась вдоль Исети, и на стволы нежных берез, я вспомнила давешний сон, забытый поутру. Вспомнила четко, будто только что увидела.
— Надо срочно бежать домой и смотреть, что в папке, — сказала я речке, трубе и березам. Хотя очень здорово было бы еще немножко погулять — не убежит ведь от меня эта папка. А в квартиру Эмиля мне пока просто не попасть — собственный информатор Надежда Георгиевна сообщила, что новый жилец въедет только через неделю. Тогда Ира и появится. Надежда Георгиевна делала какие-то смелые предположения касательно Ириных контактов с этим самым жильцом, но я делала вид, что не понимаю ее, героически храня молчание.
В общем, надо еще пройтись. Дойду до конца Декабристов, где Александро-Невская церковь и монастырь.

Загорелся зеленый, и я машинально подчинилась его вежливому приказу.

Здесь было уже не так много машин. В задумчивости я пересекла еще одну проезжую часть и оказалась прямо перед круглыми куполами храма. Этот храм небогатый, но какой-то очень внушительный, настоящий. Мимо нищих, матерящихся в споре за лучшее место и моментально изменивших риторику при моем появлении, мимо трех старых автомобилей, припаркованных чуть ли не под иконой на церковных воротах, мимо граждан, идущих с осторожностью по заледеневшим дорожкам, я прошла на церковную территорию и теперь остановилась перед входом в храм. Чего-то ждала.
Из храма вышли невысокая старуха в черной косынке и молодой человек. Оба крестились истово, по всем правилам.

Я бы тоже хотела так уметь... Завидую тем, кто искренне верует, не изображая каких-то несуществующих чувств, не подделывая свои эмоции. Легко представить себе, каким мощным подспорьем может стать собственная вера. В принципе, только она способна оправдать и объяснить все, даже самые нелепые и страшные события жизни.
Верующим людям не страшно умирать — они думают, что их ждет лучшая жизнь — где-то там, далеко.

А у меня не получается в это поверить. Не знаю, что тому виной — атеистическое воспитание, которое досталось всему моему поколению, или не те книжки, читанные в детстве... Как бы мне хотелось поверить, что Бог — не есть придуманное, но настоящее, и что после смерти есть что-то еще. С детства боюсь смерти, даже не самого этого факта, а осознания другого — после смерти не бывает ничего. (По-английски звучит так: "бывает ничего", у них нет двойных отрицаний — очень удобно.) Меня мучили кошмары про это самое ничего, оно представлялось мне чем-то вроде полой статуи, в которую меня поместят, так что складки мрамора повторят черты лица и контуры тела и будет нечем дышать. Я даже маме не могла объяснить, что именно так пугает, просто спрашивала:
— Мама, я умру?
— Нет, — говорила мама. И я успокаивалась.

А потом одна знакомая мне сказала:
— Все обязательно умрут. В чем-то другом можно сомневаться, но смерти еще никому не удавалось избежать.

Мучительная правда этих простых слов стала моим наваждением. И с годами этот страх не пропал. Я окрестила его танатофобией и научилась жить с ним.

Меня совершенно не устраивала советская мораль — дескать, надо совершить подвиг или какое-нибудь там открытие, чтобы народ запомнил мою личность и потом с этим самым открытием бы и отождествлял. Да наплевать! Какая разница, если мое тело к тому времени перестанет существовать, а душа... А кто сказал, что душа существует? Пока что в этом расписываются только дешевые газеты, из тех, что оставляют краску на пальцах через несколько секунд контакта...
Как-то раз, по-моему три года назад, одна моя подруга позвала гостей на Рождество, и мы — четыре вполне взрослых и самостоятельных девицы — устроили спиритический сеанс. Написали буквы на круге из ватмана, зажгли свечи и начали крутить блюдце. То есть мы его не крутили — оно натурально ездило само по себе и "писало" с помощью наших букв всякие слова. Мы всего лишь держали руки в нескольких сантиметрах от этого блюдца, причем я готова поклясться, что никто из девчонок к нему не прикасался.
Сначала мы вызвали дух Беллинсгаузена. Почему именно Беллинсгаузена, я не помню. Но он пришел и долго, обстоятельно отвечал на все наши глупые вопросы: когда я выйду замуж? сколько у меня будет детей?

Помню, как спрашивала Наташка — очень серьезно и вежливо, будто на приеме у врача:
— Скажите, пожалуйста, мой жених будет богатым?
Потом мы "отпустили" Беллинсгаузена и вызвали дух поэта Николая Олейникова. И вот тут начались очень странные вещи. Блюдце просто летало по ватману и составляло слова, которые оказались олейниковскими стихами! Я потом специально проверила по книжке: он "читал" нам про жука-антисемита. Вряд ли кто-то из моих подруг мог знать это произведение.
Потом дух остановился, перевел дух и написал одно слово:
Шлюхи.

Наташка побелела и спросила:
— Мы вам не нравимся?

И он ответил:
Люблю.
Предсказания духов не сбылись. Наташка, которой пообещали "полную чашу" во всех смыслах, до сих пор одна, да и у остальных девчонок, включая меня саму, все остается по-прежнему или даже становится хуже. И мы часто спрашиваем друг у друга: что это было? Массовый психоз? Истерика? Или правда?
Тогда я тоже ходила в церковь и поставила две свечи — за упокой души Фаддея Беллинсгаузена и Николая Олейникова; души людей, которые мы, глупые девицы, потревожили.
Мне все равно кажется, что Олейникову нравилось с нами болтать.

Как они живут там, эти души? Откуда мы их вызвали? Почему они не вселяются заново в тела новорожденных младенцев? Ведь если рассудить здраво, Богу совершенно невыгодно создавать новые души для новых людей — лучше брать старые. А если душа уж совсем поганая, как у Ленина или Гитлера, тогда ее можно оставить на вечное поселение в аду. Но таких ведь мало, в основном все люди — почти все — достойны жизни.
Когда-то я видела индуистские похороны в Непале, в храме Пашупатинат. Индуисты поджигают своих покойников на берегу священной реки и потом радуются тому, что у души начинается новая жизнь. Та, которую ты заслужил в прежней. Мне никогда не пришло бы в голову радоваться, если кто-то умер.
Единственное, что я могу себе представить хорошее в смерти, это редкое чувство покоя, которое иногда приходит перед самым глубоким сном, когда становится все равно — проснешься ты или нет. Еще мне иногда снится сон, в котором понимаю, что это жизнь моей души — в этом сне я всегда лечу мимо красивых зеленых деревьев, лечу невысоко, но быстро, меня никто не видит, а я вижу все. И при том — совершенно счастлива.
Вот о чем я думала, глядя на храм. Пара, крестившаяся на купола, давно ушла, и я была совершенно одна во всем церковном дворе.

Моя бабушка окрестила меня в каком-то совсем невменяемом возрасте, поэтому я спокойно захожу в храм и даже иногда молюсь — как умею, и ставлю свечи.

Теперь мне надо было поставить девять свечей.

Я спросила у строгой старушки, которая продавала при входе церковную литературу, иконки и свечки — они стояли пучками в стаканах:
— Можно ставить свечу, если человек не крещеный?
— Можете поставить, помолиться, а вот у алтаря поминовение заказывать нельзя.

Я не уверена в том, что все дятловцы были некрещеными. Время для людей религиозных было катастрофическим, но многие крестили детей тайно. Наверняка крестили Зину — она родом из деревни, да и многих других тоже. Но я ведь не знала этого наверняка.
Купила не девять, а десять свечей — захотелось поставить одну за здравие. Бывшего мужа — Вадика.

Когда я подошла к иконе, у которой ставили свечки за упокой, руки уже стали чуть скользкими от воска. Я ставила свечки одну за одной, они стояли ровно и стройно, пламя вытягивалось высоко-высоко.

Упокой, Господи, душу раба твоего Игоря и всех сродников и благодетелей моих, прости им все их прегрешения вольныя и невольныя и даруй им Царствие Небесное ныне и присно и во веки веков.
Я прочла молитву ровно девять раз, меняя имена. Мне вправду хотелось, чтобы Господь услышал мою молитву, я ведь не совсем неверующий человек — просто у меня сомнения... Долой бы их — как легко бы стало жить...
Мама моя всегда говорит, что для нее очень важное доказательство существования Бога — погода на Пасху. Она с детства проверяла это — и в самом деле, на Пасху всегда небо очищается и солнце блестит, даже если накануне был волчий холод и темная слякоть.

С последней, "Вадикиной", свечой я пошла к другой иконе, и тут случилась неожиданная вещь. Каким-то образом свеча погнулась у меня в руке, я хотела ее выправить, разогнув обратно, но она сломалась на две половинки, скрепленные фитилем. Я ужасно растерялась. Что теперь было делать? Выбросить свечку? Не хотелось...

Пришлось вырвать фитиль из одной половинки и поставить свечу — в два раза укороченную и с длинным хвостиком — перед иконой. Она загорелась ровно и ярко, но я все равно подумала, что это не очень хороший знак: не быть нам с Вадиком вместе.

Оставшуюся бесполезную для зажигания половинку свечи я положила в кармашек сумки. И пошла к выходу, мелко и неумело крестясь.


[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] > 11 < [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31]

 

Комментарии :

Комментариев нет

«Миражи над Жигулями»©2001—2021
При перепечатке статей обязательна прямая обратная ссылка на этот сайт.